?

Log in

No account? Create an account
Люстра

mdt_opentheatre


свободное пространство


Previous Entry Share Next Entry
"ЖИВИ ЗА ДВОИХ..."
pookh
faptiz wrote in mdt_opentheatre
ГАЗЕТА "НЕВСКОЕ ВРЕМЯ"
27 ФЕВРАЛЯ 2010
90 ЛЕТ НАЗАД РОДИЛСЯ ФЕДОР АЛЕКСАНДРОВИЧ АБРАМОВ
рандеву
льва
сидоровского


В ЭТОМ доме на невской набережной все напоминает о Федоре Абрамове: стол, за которым он работал; икона Артемия Праведного, под которой писал свои книги; закопченный чайник - из родительского дома; прялки, берестяные туеса - всё тоже оттуда, из Верколы... И ладанка, зашитая мамой в тряпицу, - она оберегала сына на фронте...
На полках - его книги. На русском языке, на других разных... Здесь же - шесть томиков в светло-сером переплете: последнее собрание его сочинений. Неимоверными усилиями вдовы, Людмилы Владимировны Крутиковой-Абрамовой, оно вышло в середине девяностых, но тут же возникла новая проблема. Помню, той нелегкой для новой России порой, когда судьба шестого тома была еще под вопросом, Людмила Владимировна мне грустно рассказывала:
- «Российская книга», которая должна доставить пятый том подписчикам, делать это отказалась категорически. Стоит одна книжка, по-моему, 420 рублей (в ценах 1994-го. - Л.С.) - это же дешевле, чем «Сникерс», чем мороженое! И, конечно, в Петербурге, где в «Худлите» собрание сочинений издавалось, да и в Москве, весь мизерный тираж пятого тома (30 000) может быстро разойтись и без помощи этих чинуш. Но я же болею душой
за подписчиков из других уголков нашей бывшей страны - ведь мне пишут по поводу этого тома из Сибири, с Урала, с Украины...
БОЖЕ, до чего мы дожили!.. Книжные прилавки ломятся от «чернухи» и «порнухи», от Оксаны Робски и Ксюши Собчак, а для Федора Абрамова места нет... Тогдашние чиновники из «Российской книги» свою позицию объяснили так: «В пятом томе - публицистика, а кому она нынче нужна?»
ЧТО, В НАШ ТРУДНЫЙ ВЕК НЕ НУЖНО СЛОВО ФЕДОРА АБРАМОВА? Листал я этот том - сколько же тут ЕГО БОЛИ?.. Одно только знаменитое «открытое письмо землякам» - под названием: «Чем живем-кормимся» - чего стоит! Писатель хотел разбудить в людях совесть, чтобы вновь ощутили утраченную, увы, любовь к земле, к делу, но в ответ вдруг разъярилось местное областное начальство, вслед за ним - власти столичные. Впрочем, к подобной реакции на свое слово Абрамову было не привыкать: ведь еще в 1954-м, после статьи в «Новом мире», где он сурово прошелся по сусальной «колхозной» литературе, секретарь Ленинградского обкома (в скором будущем - секретарь ЦК) Фрол Козлов объявил только-только начинающего тогда литератора чуть ли не врагом народа. А в 1963-м, после публикации в «Неве» его повести «Вокруг да около», опять-таки поведавшей правду насчет социалистической деревни, вопрос об Абрамове рассматривался даже на секретариате ЦК! И потом на пять лет закрылись перед ним все журналы, все издательства. Да и дальше было не проще: этот человек своею ПРАВДОЙ властям опасен был всегда.
Вряд ли, например, они одобряли его слова, произнесенные над гробом «опальной» Ольги Берггольц:
«...Нынешняя гражданская панихида, думаю, могла бы быть и не в этом зале. Она могла бы быть в самом центре Ленинграда - на Дворцовой площади, под сенью приспущенных красных знамен и стягов, ибо Ольга Берггольц - великая дочь нашего города, первый поэт блокадного Ленинграда...»
Это - из пятого тома. И еще несколько строк оттуда же:
«...Писательская судьба Шолохова печальна и поучительна. Как художник он кончился в 35 лет. И нее отсутствии ли у него с самого начала большой духовной культуры, высоких общечеловеческих, нравственных идеалов причина его катастрофы, столь ранней смерти как писателя и человека? Духовная нищета Шолохова особенно нарядно проступает в его публицистике. Тут нет природы, нет несравненных шолоховских пейзажей, которые до некоторой степени восполняют недостаток нравственной философии в «Тихом Доне», нет многоцветья народной жизни, которая так нас захватывает, которая всегда таит в себе нравственный потенциал. Тут «классовый гуманизм» в голом виде, тут постыдное щукарство и кривлянье человека, которому нечего сказать людям, нелепая тоска по тем временам, когда вместо закона руководствовались революционным правосознанием...»
И ведь это написано о «непогрешимом», всесильном «члене ЦК» еще в 1974-м, когда Шолохов официально считался в советской стране «Главным писателем»...
И в защиту «Нового мира», в защиту Солженицына Абрамов выступал открыто:
«...Растоптана последняя духовная вышка. <...> Если бы провести референдум, 97% наверняка одобрят закрытие «Нового мира» - вот что ужасно. Двадцать пять писателей подали голос протеста против исключения Солженицына. Двадцать пять - из семи или восьми тысяч. Вдумайтесь только в эти цифры!..»
Сам-то Абрамов сразу отправил в Союз писателей телеграмму протеста.
Жаль, что тираж этого пятого тома оказался невелик. Потом в столь же мизерном количестве, с невероятными трудностями наконец-то появился шестой, в котором - его потрясающие письма. Ну, хотя бы - к Ксении Петровне Гемп, «несравненному знатоку русского Севера». Или - к Науму Яковлевичу Берковскому, о котором Абрамов сказал однажды: «Один из тех немногих, кто в своей жизни познал истинную свободу - свободу духа». Или - к Твардовскому, Белову, Распутину, Адамовичу, Лакшину...
И В ЛИЧНОМ архиве Людмилы Владимировны, конечно, есть его письма. Их трудный роман начался в сорок шестом, на филфаке ЛГУ, где Абрамов доучивался после фронта, а она уже числилась в аспирантуре. В сорок девятом ей - поскольку «была в оккупации» - сорвали защиту диссертации, выгнали с работы. Всю дальнейшую жизнь
Абрамов терзал себя тем, что тогда не заступился. Конечно, он был всего лишь аспирант, ни жилья, ни денег (а ведь еще помогал старшему брату-колхознику), и для будущего писательства требовались хоть какие-то реальные условия, но, как сказал Твардовский, - «всё же, всё же, всё же...» Пришлось ей перебраться в Минск, и там, в университете, все опять было непросто. Абрамов тоже переживал те события - подлости, предательства, потом они легли в основу его пьесы «Один бог для всех»... Тогда он отправил ей больше ста писем.
«10 мая 1951 г. <...> Творчество - это не тщеславное увлечение для меня, не эгоистическое желание прославиться. Нет! Творчество - это моя жизнь, и в этом смысле у меня не было жизни. Она должна быть, или всё кончится катастрофой, вернее, мещанским прозябанием. Всё кончится тем, что я так и не стану самим собой, не стану человеком. Ах, как я боюсь, что всё это чуждо для тебя и ты воспримешь за обычное проявление эгоизма...»
«7 июня 1951 г. Дорогая Люха! Да, я люблю тебя, люблю только одну тебя. Но если бы ради тебя надо было отказаться от творчества, я бы не отказался. Говорю честно и откровенно. Это не фраза! Сейчас не время фразерствовать. Пусть я ошибаюсь. <...> Пусть мне никогда не суждено стать писателем. И все-таки вся моя жизнь будет отдана творчеству, ибо оно самое сильное из всех моих желаний, и даже сильнее моего чувства к тебе. Здесь никаких иллюзий не может быть...» Еще из одного письма к ней: «... По Сирано жить нельзя. Он был во всем - типа Дон Кихота. Борьба его со всеми пороками -это ведь беспредметно. Конечно, в его время и не могло быть иначе. Но недаром мы съели зубы на марксизме, и наша принципиальность должна быть конкретно-целевой...»
Скоро он поймет, что без Иванушки-дурачка и без Дон Кихота не может быть творчества. Ну а по поводу «съеденных на марксизме зубов» - он в день своего шестидесятилетия скажет, в частности, вот это:
«...Мне попалась жена, у которой был с ранних лет, с юных лет обостренный вкус к вопросам нравственности, духовным. И наш семейный брак - это брак социологии и нравственности. Я, конечно, был отчаянный социолог. <...> Она человек, без которого я вообще-то ничего не делаю ни в жизни, ни в литературе...» Но разве его самого, по поводу
его собственной нравственности, мог кто упрекнуть? Писателя с мировым именем, который до конца своих дней помнил женщину, что зимой сорок первого принесла ему в госпиталь свой блокадный сухарик. Инвалида Великой Отечественной, который очень долго не желал оформлять свою инвалидность, потому что «многие вернулись с войны без ног, а я все же хожу на своих». А то, что обе простреленные ноги да еще рука отчаянно болели, что льготы «инвалида» могли хоть как-то скрасить голодный аспирантский быт, - не в счет...
Перелистываю его дневник:
«Никогда не вешать голову. И всегда - действовать...»
«Еще раз стиснем зубы, и -вперед, к письменному столу...»
«Будь мужествен, будь человеком, будь солдатом всю свою жизнь. И это - лучшая твоя память о погибших...»
«Искусство - это твоя вера, твоя религия, и можно ли говорить вполголоса?..»
Когда же этот дневник издадут? Никто не знает. Правда, вдова кое-что из «неопубликованного Абрамова» так или иначе «пристраивает»: что-то вышло весьма малотиражными книжками, что-то - в журналах. Например, повесть «Белая лошадь», посвященная погибшему на фронте другу Сене Рогинско-му. И повесть «Разговор с самим собой». И повесть «Кто он?». И сборник воспоминаний о Федоре Александровиче... Однако все это, увы, разрознено. И потому ОЧЕНЬ ТРЕБУЕТСЯ ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ АБРАМОВСКИХ СОЧИНЕНИЙ, которое одной Людмиле Владимировне, конечно же, не «пробить». Тем более что в нынешнем сентябре грядет и ее девяностолетие...
ЕГО седая племянница, Галина Михайловна, заглянувшая к Людмиле Владимировне «на огонек», поет мне: «Шел мальчишка бережком, шел мальчишка крутеньким...» Федор Александрович эту песню очень любил. Но вместе с напевами Севера обожал и музыкальную классику, особенно - арию Марфы из «Хованщины», «Песню Сольвейг». Людмила Владимировна поясняет:
- Для него женский идеал был
- чтоб одновременно и Марфа, и Сольвейг...
По поводу новомодной «современной» песни негодовал: «Она, как негодный хлам, отбросила мелодию и дала волю горлу, крику, шепоту. Из нее начисто изгнаны душа и сердце...»
На стене - афиша спектакля «Братья и сестры», с которого начинался знаменитый ныне театр Льва Додина. Каждый участник премьеры оставил здесь автору свой автограф. Например, Игорь Скляр: «Дорогой Федор Александрович! Жизнь нелегка, впору повеситься, но радостно, не душно, потому что есть Вы - писатель Федор Абрамов. И можно жить. Жить тяжело и трудно - куда человечнее и интересней! Благодарю за открытие».
А вот что на своих книгах Федор Александрович писал Людмиле Владимировне: «Малюше - моему первому читателю, моему первому и лучшему критику»; «Малюшеньке - первой советчице и змее». И подпись: «Зай». Почему - «Зай»? Людмила Владимировна улыбается:
- Звала его Зайкой, потому что - добрый, ранимый...
В этой долгожданной (с видом на Неву!) квартире Абрамов прожил меньше полугода. В первый день 1983-го подарил он жене последнюю свою книжку - «Алые олени», изданную для детей, и надписал - рядом с изображением северных домиков: «Малюша, эти дома столь же прекрасны, как наша фатера. Красота - могучий врачеватель».
Перед роковой операцией он ей сказал:
- Думаю, все будет хорошо, а если катастрофа - живи за двоих и заверши мои писательские дела...
И она живет. За двоих...


  • 1

Живи за двоих

Спасибо большое за статью! Очень хотела ее прочитать, нашла только у Вас!
Спасибо за собрание ссылок, посвященных Федору Абрамову!

  • 1